Русский язык
Китайский язык
Темные аллеи - Научно-исследовательский центр русской филологии и культуры Хэйлунцзянского университета
ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА > ЛИТЕРАТУРА И КУЛЬТУРА > ЛИТЕРАТУРА > СОДЕРЖАНИЕ
Темные аллеи
  ДАТА ОПУБЛИКОВАНИЯ:2015-6-8 10:46:40  КОЛИЧЕСТВО ПОСЕЩАЕМОСТИ:620
 

Темные аллеи

 В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной многими черными колеями, к длинной избе, в одной связи которой была казенная почтовая станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил закиданный грязью тарантас с полуподнятым верхом, тройка довольно простых лошадей с подвязанными от слякоти хвостами. На козлах тарантаса сидел крепкий мужик в туго подпоясанном армяке, серьезный и темноликий, с редкой смоляной бородой, похожий на старинного разбойника, а в тарантасе стройный старик военный в большом картузе и в николаевской серой шинели с бобровым стоячим воротником, еще чернобровый, но с белыми усами, которые соединялись с такими же бакенбардами; подбородок у него был пробрит и вся наружность имела то сходство с Александром II, которое столь распространено было среди военных в пору его царствования; взгляд был тоже вопрошающий, строгий и вместе с тем усталый. 
Когда лошади стали, он выкинул из тарантаса ногу в военном сапоге с ровным голенищем и, придерживая руками в замшевых перчатках полы шинели, взбежал на крыльцо избы. 
- Налево, ваше превосходительство, - грубо крикнул с козел кучер, и он, слегка нагнувшись на пороге от своего высокого роста, вошел в сенцы, потом в горницу налево. 
В горнице было тепло, сухо и опрятно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый чистой суровой скатертью стол, за столом чисто вымытые лавки; кухонная печь, занимавшая дальний правый угол, ново белела мелом; ближе стояло нечто вроде тахты, покрытой пегими попонами, упиравшейся отвалом в бок печи; из-за печной заслонки сладко пахло щами - разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом. 
Приезжий сбросил на лавку шинель и оказался еще стройнее в одном мундире и в сапогах, потом снял перчатки и картуз и с усталым видом провел бледной худой рукой по голове - седые волосы его с начесами на висках к углам глаз слегка курчавились, красивое удлиненное лицо с темными глазами хранило кое-где мелкие следы оспы. В горнице никого не было, и он неприязненно крикнул, приотворив дверь в сенцы: 
- Эй, кто там! 
Тотчас вслед за тем в горницу вошла темноволосая, тоже чернобровая и тоже еще красивая не по возрасту женщина, похожая на пожилую цыганку, с темным пушком на верхней губе и вдоль щек, легкая на ходу, но полная, с большими грудями под красной кофточкой, с треугольным, как у гусыни, животом под черной шерстяной юбкой. 
- Добро пожаловать, ваше превосходительство, - сказала она. - Покушать изволите или самовар прикажете? 
Приезжий мельком глянул на ее округлые плечи и на легкие ноги в красных поношенных татарских туфлях и отрывисто, невнимательно ответил: 
- Самовар. Хозяйка тут или служишь? 
- Хозяйка, ваше превосходительство. 
- Сама, значит, держишь? 
- Так точно. Сама. 
- Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведешь дело? 
- Не вдова, ваше превосходительство, а надо же чем-нибудь жить. И хозяйствовать я люблю. 
- Так, так. Это хорошо. И как чисто, приятно у тебя. 
Женщина все время пытливо смотрела на него, слегка щурясь. 
- И чистоту люблю, - ответила она. - Ведь при господах выросла, как не уметь прилично себя держать, Николай Алексеевич. 
Он быстро выпрямился, раскрыл глаза и покраснел. 
- Надежда! Ты? - сказал он торопливо. 
- Я, Николай Алексеевич, - ответила она. 
- Боже мой, боже мой, - сказал он, садясь на лавку и в упор глядя на нее. - Кто бы мог подумать! Сколько лет мы не видались? Лет тридцать пять? 
- Тридцать, Николай Алексеевич. Мне сейчас сорок восемь, а вам под шестьдесят, думаю? 
- Вроде этого... Боже мой, как странно! 
- Что странно, сударь? 
- Но все, все... Как ты не понимаешь! 
Усталость и рассеянность его исчезли, он встал и решительно заходил по горнице, глядя в пол. Потом остановился и, краснея сквозь седину, стал говорить: 
- Ничего не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда попала? Почему не осталась при господах? 
- Мне господа вскоре после вас вольную дали. 
- А где жила потом? 
- Долго рассказывать, сударь. 
- Замужем, говоришь, не была? 
- Нет, не была. 
- Почему? При такой красоте, которую ты имела? 
- Не могла я этого сделать. 
- Отчего не могла? Что ты хочешь сказать? 
- Что ж тут объяснять. Небось, помните, как я вас любила. 
Он покраснел до слез и, нахмурясь, опять зашагал. 
- Все проходит, мой друг, - забормотал он. - Любовь, молодость - все, все. История пошлая, обыкновенная. С годами все проходит. Как это сказано в книге Иова? "Как о воде протекшей будешь вспоминать". 
- Что кому бог дает, Николай Алексеевич. Молодость у всякого проходит, а любовь - другое дело. 
Он поднял голову и, остановясь, болезненно усмехнулся: 
- Ведь не могла же ты любить меня весь век! 
- Значит, могла. Сколько ни проходило времени, все одним жила. Знала, что давно вас нет прежнего, что для вас словно ничего и не было, а вот... Поздно теперь укорять, а ведь правда, очень бессердечно вы меня бросили, - сколько раз я хотела руки на себя наложить от обиды от одной, уж не говоря обо всем прочем. Ведь было время, Николай Алексеевич, когда я вас Николенькой звала, а вы меня - помните как? И все стихи мне изволили читать про всякие "темные аллеи", - прибавила она с недоброй улыбкой. 
- Ах, как хороша ты была! - сказал он, качая головой. - Как горяча, как прекрасна! Какой стан, какие глаза! Помнишь, как на тебя все заглядывались? 
- Помню, сударь. Были и вы отменно хороши. И ведь это вам отдала я свою красоту, свою горячку. Как же можно такое забыть. 
- А! Все проходит. Все забывается. 
- Все проходит, да не все забывается. 
- Уходи, - сказал он, отворачиваясь и подходя к окну. - Уходи, пожалуйста. 
И, вынув платок и прижав его к глазам, скороговоркой прибавил: 
- Лишь бы бог меня простил. А ты, видно, простила. 
Она подошла к двери и приостановилась: 
- Нет, Николай Алексеевич, не простила. Раз разговор наш коснулся до наших чувств, скажу прямо: простить я вас никогда не могла. Как не было у меня ничего дороже вас на свете в ту пору, так и потом не было. Оттого-то и простить мне вас нельзя. Ну, да что вспоминать, мертвых с погоста не носят. 
- Да, да, не к чему, прикажи подавать лошадей, - ответил он, отходя от окна уже со строгим лицом. - Одно тебе скажу: никогда я не был счастлив в жизни, не думай, пожалуйста. Извини, что, может быть, задеваю твое самолюбие, но скажу откровенно, - жену я без памяти любил. А изменила, бросила меня еще оскорбительней, чем я тебя. Сына обожал, - пока рос, каких только надежд на него не возлагал! А вышел негодяй, мот, наглец, без сердца, без чести, без совести... Впрочем, все это тоже самая обыкновенная, пошлая история. Будь здорова, милый друг. Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни. 
Она подошла и поцеловала у пего руку, он поцеловал у нее. 
- Прикажи подавать... 
Когда поехали дальше, он хмуро думал: "Да, как прелестна была! Волшебно прекрасна!" Со стыдом вспоминал свои последние слова и то, что поцеловал у ней руку, и тотчас стыдился своего стыда. "Разве неправда, что она дала мне лучшие минуты жизни?" 
К закату проглянуло бледное солнце. Кучер гнал рысцой, все меняя черные колеи, выбирая менее грязные и тоже что-то думал. Наконец сказал с серьезной грубостью: 
- А она, ваше превосходительство, все глядела в окно, как мы уезжали. Верно, давно изволите знать ее? 
- Давно, Клим. 
- Баба - ума палата. И все, говорят, богатеет. Деньги в рост дает. 
- Это ничего не значит. 
- Как не значит! Кому ж не хочется получше пожить! Если с совестью давать, худого мало. И она, говорят, справедлива на это. Но крута! Не отдал вовремя - пеняй на себя. 
- Да, да, пеняй на себя... Погоняй, пожалуйста, как бы не опоздать нам к поезду... 
Низкое солнце желто светило на пустые поля, лошади ровно шлепали по лужам. Он глядел на мелькавшие подковы, сдвинув черные брови, и думал: 
"Да, пеняй на себя. Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а истинно волшебные! "Кругом шиповник алый цвел, стояли темных лип аллеи..." Но, боже мой, что же было бы дальше? Что, если бы я не бросил ее? Какой вздор! Эта самая Надежда не содержательница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей?" 
И, закрывая глаза, качал головой. 
20 октября 1938 

.
 Поиск в Интернете
ПОИСК
 МЕСЯЧНЫЙ РЕЙТИНГ
1.Эксклюзив: Глобальная эк(12-01-15)
2.Сравнительный оборот. <С(11-03-17)
3.Уважаемые коллеги, дорог(19-05-08)
4.Когнитивная наука в XXI ве(14-06-16)
5.лексикография2(15-11-24)
6.Фазовые глаголы <семант(11-04-13)
7.Слово о семантике компли(11-05-18)
8.КНДР завоевала право на (12-01-10)
9.В Казахстане могут созда(13-12-03)
10.Русский язык сегодня 4.Пр(14-10-07)
 ЛИТЕРАТУРА
1.МЕМОРИАЛЬНЫЙ ДОМ-МУЗЕЙ А(11-02-25)
2.ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ ХУДОЖЕС(11-04-25)
3.АВТОРСКИЕ ЖАНРОВЫЕ НОМИ(11-02-25)
4.ЧЕЛОВЕК БУНТУЮЩИЙ, ИЛИ М(11-02-25)
5.ПЕРЕЧИТЫВАЯ ГРИГОРА НАР(11-04-25)
6.ПЛОД ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ НАУК(11-02-25)
7.Вопросы филологии(11-02-25)
8.ОДИН ИЗ ПЕРЛОВ ВОЛОШИНСК(11-02-25)
9.ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ НАУМА (11-02-25)
10.ХЛЕСТКО И ОСТРОУМНО (ВМЕ(11-02-25)
авторское право: Научно-исследовательский центр русской филологии и культуры Хэйлунцзянского университета
адрес:Китай, г. Харбин, ул. Сюйфулу 74 почтовый индекс:150080
телефон:+86-0451-86609649