Русский язык
Китайский язык
ПЛОД ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ НАУКИ. Из размышлений над жанром биографии литературоведа - Научно-исследовательский центр русской филологии и культуры Хэйлунцзянского университета
ГЛАВНАЯ СТРАНИЦА > ЛИТЕРАТУРА И КУЛЬТУРА > ЛИТЕРАТУРА > СОДЕРЖАНИЕ
ПЛОД ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ НАУКИ. Из размышлений над жанром биографии литературоведа
  ДАТА ОПУБЛИКОВАНИЯ:2011-2-25 9:53:31  КОЛИЧЕСТВО ПОСЕЩАЕМОСТИ:2362
 

Заглавие статьи

ПЛОД ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ НАУКИ. Из размышлений над жанром биографии литературоведа

Автор(ы)

А. ХОЛИКОВ

Источник

Вопросы литературы,  № 1, 2011, C. 341-354

Рубрика

·Филология в лицах

·Проблемы творческой биографии Бахтина

Место издания

Москва, Россия

Объем

25.8 Kbytes

Количество слов

3263

Постоянный адрес статьи

http://www.ebiblioteka.ru/browse/doc/24517781

ПЛОД ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ НАУКИ. Из размышлений над жанром биографии литературоведа

Автор: А. ХОЛИКОВ

Из размышлений над жанром биографии литературоведа1

Научный интерес к биографиям литературоведов в нашей стране чрезвычайно низок по сравнению с жизнеописаниями негуманитариев. Тем больше соблазн рассмотреть с точки зрения специфики жанра недавно появившуюся монографию Н. Панькова "Вопросы биографии и научного творчества М. М. Бахтина".

Как известно, формы воплощения биографий ученых весьма разнообразны: от научных монографий до художественных произведений. От уровня разработки конкретных принципов и методов исследования личности и


1 Паньков Н. А. Вопросы биографии и научного творчества М. М. Бахтина. М.: МГУ, 2009. Далее при ссылках на рецензируемое издание номера страниц указываются в тексте.

стр. 341


деятельности ученого зависит успех любой из них. По каким же принципам выстраивается концепция Панькова?

Чтобы приблизиться к ответу на этот вопрос, целесообразно прокомментировать работу биографа с точки зрения структуры повествования, задач, реализуемых в тексте, а также источников жизнеописания.

Начнем со структуры. Биография любого ученого слагается из ряда обязательных элементов, к которым относятся: характеристика основных этапов жизненного пути и научной деятельности, повествование об эпохе и ближайшем окружении как факторах влияния на творческую личность. Это ядро типичного жизнеописания деятеля науки. Однако Паньков уже в аннотации заявляет о том, что его книга представляет собой своеобразный (курсив мой. - А. Х.) вариант жизнеописания выдающегося литературоведа и мыслителя. И, судя по "Содержанию", декларируемое своеобразие ярче всего проявилось при построении книги.

Перед читателем открываются три раздела: "Споры о романе", "Вокруг "Рабле"", "Бахтин и другие", - в которых подробно освещается период жизни Бахтина, относящийся к концу 1930-х - началу 1940-х годов, прослеживается история создания книги о Ф. Рабле и защиты ее в качестве диссертации, дается истолкование некоторых аспектов теории карнавала. Кроме того, исследуется переписка Бахтина с Б. Залесским, В. Кожиновым, В. Турбиным. Такая структура напоминает, скорее, сборник материалов, но никак не биографический труд. Между тем это ложное впечатление рассеивается при медленном погружении в текст.

Несмотря на то, что книга Панькова представляет собой не исчерпывающе полный (если это вообще возможно?) вариант жизнеописания Бахтина, все традиционные части биографического повествования в ней присутствуют, однако представлены они далеко не в хронологической последовательности (от рождения до смерти). Так, начало биографии отнесено к осени 1937 года, когда Бах-

стр. 342


тин, которому после кустанайской ссылки запрещалось жить в обеих столицах, вынужден был уехать в Савелово. О дате смерти ученого (1975) мы узнаем задолго до окончания книги, в самом начале второго раздела. В том же разделе, только значительно позже, приводится краткий текст автобиографии Бахтина, из которого становится известным его год рождения (1895) вместе с информацией о жизни до 1945 года. Кое-какие биографические сведения Паньков сообщает лишь в примечаниях.

Для того чтобы жизненный путь Бахтина предстал линейно, читателю предстоит выстроить его в голове самостоятельно. Паньков, по собственному признанию, задумал "открытую" и "свободную" структуру, исходя при этом не из стремления охватить все периоды биографии Бахтина и все его тексты, а из специфики найденных архивных материалов и собственных тематических пристрастий (с. 4). Если автор традиционного жизнеописания вынужденно упрощает предмет своего исследования, привносит в жизненный процесс упорядоченность, логичность, линейность2, то Паньков стремится не столько к трансформации личности ученого, сколько к ее воспроизведению. В этом безусловная оригинальность данной работы. В этом же - ее преемственность по отношению к установкам Бахтина. Биограф воспринимает своего героя "не как готовый, твердый, устойчивый образ, а как текучий, живой процесс самосознания, незавершенную и незавершимую личность, самостоятельный голос, "особую точку зрения на мир и на себя самого"" (с. 4).

Автор жизнеописания точно окунает нас в "сырое" прошлое. Для этого части разделов дополняют многочисленные архивные документы: тезисы двух докладов Бах-


2 См. об этом подробно: Холиков А. А. Биография писателя как жанр: Учебное пособие. М.: Книжный дом "ЛИБРОКОМ", 2010. С. 84 - 85.

стр. 343


тина "Слово в романе (К вопросам стилистики романа)" и "Роман как литературный жанр" со стенограммами обсуждения второго и заседания Ученого совета ИМЛИ им. А. М. Горького в связи с защитой Бахтиным диссертации "Рабле в истории реализма", тезисы самой диссертации, отзыв Б. Томашевского, материалы ваковского дела Бахтина и личного архива Залесского (среди которых - письма Бахтина, Е. Бахтиной, Н. Бахтиной к Залесскому, дневник М. Юшковой-Залесской), переписка Бахтина с Кожиновым (1960 - 1966) и Турбиным (1962 - 1966). Таким образом создается иллюзия "присутствия" в жизни героя биографии, читатель "слышит" многочисленные голоса участников далеких от нас событий. И в этой звучной полифонии голос "всезнающего" автора отнюдь не заглушен. С одной стороны, Паньков выступает в роли интерпретатора, предваряя публикацию документов собственным видением событий, а с другой, - переводчика, снабжающего архивные публикации исчерпывающими комментариями с пояснениями десятков имен, названий и текстов из самых различных сфер мировой культуры. При этом в комментариях попутно вводятся в научный обиход и другие архивные материалы, найденные автором во время работы.

Все сказанное позволяет утверждать, что книга Панькова адресована прежде всего специалистам, хорошо знакомым с жизнью и творчеством Бахтина и ориентирующимся в хитросплетениях этой "своеобразной" биографии. Однако не будет преувеличением допустить, что работа биографа вызовет интерес не только у литературоведов. Во всяком случае, Паньков на это рассчитывает: "...я очень не хотел бы, чтобы все это приняло сугубо академический вид, поскольку надеюсь привлечь (хотя бы в какой-то степени) внимание не только ученых, но и тех, кто интересуется мемуарно-биографической литературой. Чтобы избежать появления скучного сборника материалов, я пытаюсь соединить все линии "сюжета" какой-то общей последовательностью и логикой, а также оживить

стр. 344


повествование с помощью самых различных приемов. По замыслу, все это должно "подыгрывать" друг другу, семантически резонировать, сливаться в целостный "ансамбль"..." (с. 5). Одним из таких приемов является ирония в названии кульминационной части - ""Рабле есть Рабле...", или Когда ВАК на горе свистнет". Другим - выстраивание биографических сюжетов по аналогии с художественными произведениями. Диспут о "Рабле" представлен как "высокая драма" и "научная комедия" с экспозицией, развитием, кульминацией, действующими лицами и даже "замечаниями для господ актеров" (с. 116). А третий раздел книги ("Бахтин и другие") - не что иное, как "эпистолярный роман" с авантюрно-приключенческими мотивами. В целом же биографию отличают выразительность языка, стилевое многообразие и, наконец, простота в изложении сложных научных проблем.

Структура повествования обнажает задачи, стоящие перед биографом и помогающие ему достигнуть главной цели - понять и объяснить героя жизнеописания. По мнению одного из исследователей, "деятельность и индивидуальность ученого могут быть адекватно объяснены лишь в системе трех "координат": предметно-логической, социально-исторической, личностно-психологической"3.

Для биографа, пишет М. Ярошевский, "нет более высокой цели, чем объяснить, каким образом логика развития науки определяет поведение конкретной личности, в какой форме она, эта логика, будучи независимой от сознания и воли отдельных лиц, покоряет их сознание и волю, становится их жизненным импульсом и отправлением"4. Видимо, стремясь к этой цели, Паньков вписывает


3 Ярошевский М. Г. Биография ученого как науковедческая проблема // Человек науки: сб. статей / Под ред. М. Г. Ярошевского. М.: Наука, 1977. С. 29.

4 Там же. С. 33.

стр. 345


идеи Бахтина в широкий научный контекст: "О научной логике "Рабле" (Метод - структура - динамика замысла)", "Смысл и происхождение термина "готический реализм"", "М. М. Бахтин и С. С. Аверинцев: Два взгляда на теорию смеха".

Биограф, к примеру, показывает, как, "опираясь на работы Э. Кассирера, Бахтин суммирует новаторские идеи Помпонацци, Пико дела Мирандола, Патрици и других ренессансных мыслителей" (с. 16) или как он же заимствует из наброска И. Гете и Ф. Шиллера "Об эпической и драматической поэзии" категорию "абсолютного прошлого" ("абсолютно-прошедшего"). Паньков также подчеркивает близость взглядов Бахтина и Ортеги-и-Гасета в логике противопоставления эпоса и романа: прошлое/современность, поэтичность/внепоэтичность, идеальность/комизм и т. д. (при этом неизвестно, читал ли Бахтин "Размышления о "Дон Кихоте""). А подраздел "М. М. Бахтин и С. С. Аверинцев: Два взгляда на теорию смеха" представляет своеобразный "диалог" двух ученых. Паньков обращается к статье Аверинцева "Бахтин, смех, христианская культура", которая определена автором как "разросшаяся заметка на полях книги Бахтина о Рабле", являющаяся, по сути, спором с Бахтиным. После краткого пересказа Паньков приходит к выводу о том, что "совместимость смеха с христианством читателю статьи представляется весьма сомнительной" (с. 402). Поскольку Бахтин не мог ответить Аверинцеву, то за него это делает биограф. В частности, он утверждает, что по отношению к реальной толпе, состоявшей из "простаков", бахтинская гипотеза о "живом", "искреннем", "радостном", "веселом" карнавальном смехе выглядит не такой нелепой, как ее представляет Аверинцев. В то же время Паньков в некотором смысле признает правоту Аверинцева в том, что "Бахтин воплотил в своей книге "гипостазированную и крайне идеализированную сущность смеха"" (с. 405). Вопрос в том, является ли Бахтин "глашатаем" карнавального смеха, или карнавал - только "сюжет" его научного труда? "Сам Бахтин, - пи-

стр. 346


шет Паньков, - неоднократно без всяких обиняков подчеркивал собственную "вненаходимость" по отношению к народно-праздничной культуре, а также чуждость (и даже враждебность!) народно-праздничной культуры по отношению к себе" (с. 405). "Таким образом, - читаем далее, - перед нами возникает своеобразный концептуальный парадокс. Создателем теории карнавала как эстетической концепции выступает Бахтин, "автор-созерцатель", "эстетически активный субъект", но изображается, оправдывается и завершается в этой теории вовсе не его мировосприятие, а мировосприятие празднующей на площади народной толпы, понятое и пережитое "в трансгредиентном этой жизни обличии эстетически значимой формы"..." (с. 407). Если Аверинцев, по мнению Панькова, постулируя "жестокость" смеха, подвергал сомнению "жизненную значительность" карнавальной культуры, то Бахтин "видел в карнавале расширение взгляда на мир, возможность постигнуть альтернативные, во многом экстремальные (с точки зрения современных "официальных", "высоких" канонов) сферы бытия" (с. 408). Соответственно, связь Рабле, Шекспира, Достоевского и других писателей с народно-праздничной системой образов Бахтин, согласно Панькову, рассматривал как способность расширить спектр отражаемых (и пересоздаваемых фантазией) явлений, как способность "пережить несколько жизней" (с. 409). Исследователь предполагает, что разногласия между Бахтиным и Аверинцевым обусловлены неопределенностью соотношения разновидностей смеха: "В книге Бахтина говорится об одном явлении, ритуально-праздничном (особенно карнавальном) смехе, в статье Аверинцева - о феномене совершенно другом (смехе индивидуально-инициативном)" (с. 413). "Возможно, - заключает свою мысль Паньков, - Бахтин и Аверинцев, каждый на свой лад, эмоционально переосмыслили термин "смех" и развели два понимания этого слова почти до степени омонимии. Это значит, что нам, продолжая работы этих двух выдающихся исследователей и отталкиваясь от противоречий

стр. 347


между ними, необходимо попытаться рассматривать феномен смеха в его целостности и все-таки добиться того, чтобы термин "смех" обрел свою подлинную терминологичность" (с. 414).

Публикуя материалы, имеющие отношение к двум докладам Бахтина в секции теории литературы ИМЛИ, а также к другим его выступлениям на той же секции в 1940 - 1941 годах, биограф демонстрирует "некоторую иллюзорность расхожих представлений о полном "одиночестве" Бахтина-теоретика, явно возвышавшегося над всеми без исключения своими современниками" (с. 53). "Конечно, - пишет Паньков, - элемент теоретического превосходства, как говорится, имел место, но я стремился к контекстуализации идей Бахтина, т.е. к показу некоторой их обусловленности литературно-теоретическим контекстом 1930 - 1940-х гг., их взаимосвязи с этим контекстом" (с. 53). И это ему удалось, так же как удалось понять логику построения и развития замысла книги Бахтина "Творчество Ф. Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса". В частности, Паньков приходит к необычному выводу: "Не изучение Рабле подтолкнуло Бахтина к открытию противоборства двух культур средневековья, а, напротив, открытие двух культур средневековья (прежде всего - народной) побудило Бахтина изучать Рабле" (с. 358). Не менее интересным представляется тезис исследователя о том, что "основу бахтинского метода, вероятно, составил трансформированный сравнительно-исторический метод А. Н. Веселовского" (с. 363). Но главное, что в своих установках биограф продолжает следовать заветам героя: "Работая над любой книгой, важно усвоить не только содержащиеся в ней факты и готовые положения науки, но и методы, с помощью которых они найдены, установлены, доказаны. Надо овладеть самой логикой науки" (с. 356).

Несмотря на то, что невозможно создать жизнеописание ученого вне контекста судеб научного сообщества, некоторые исследователи полагают, что в центре биографии

стр. 348


должен находиться только главный герой. Паньков - не из их числа. Огромное внимание в его работе уделено влиянию общеисторических и социальных факторов на личность ученого и его ближайшее окружение.

Учитывая тесные рамки рецензии, приведем наиболее яркий пример. Предпринимая попытку "вживания" в прошлое, Паньков напоминает, что члены Ученого совета ИМЛИ собрались на защиту диссертации Бахтина вскоре после постановления ЦК о журналах "Звезда" и "Ленинград", а также знаменитого доклада А. Жданова: "...они видят, как начинает разворачиваться очередная зловещая кампания, они чувствуют себя напряженно..." (с. 114). Следовательно, свободной научной дискуссии быть не могло. "Самое странное, - пишет автор, - не то, что всегда находились безумцы ("одержимые"), которые писали такие диссертации, а то, что часто находились люди, которые за них голосовали <...> Но в поведении многих других членов Ученого совета все же явственно различимы страх и конформизм, обусловленные, конечно же, идеологическими (политическими) причинами" (с. 152 - 153).

В идеале жизнеописание ученого "может служить источником ценной науковедческой информации"5, относящейся к развитию науки. Не будет преувеличением сказать, что биография Бахтина - это история литературоведения середины XX века. Достаточно перечислить лишь некоторые из прозвучавших и охарактеризованных в тексте имен (в том числе забытых), чтобы в этом убедиться: В. Адмони, М. Алексеев, А. Алпатов, А. Белецкий, Н. Бельчиков, Д. Благой, П. Богатырев, Н. Бродский, В. Виноградов, Н. Глаголев, Б. Горнунг, Ю. Данилин, Н. Дератани, А. Дживелегов, В. Кирпотин, Е. Ковальчик, Д. Михальчи, И. Нусинов, Н. Пиксанов,


5 Быков Г. В. Свет и тени в научной биографии // Человек науки. С. 68.

стр. 349


Л. Поляк, А. Попов, В. Ржига, Р. Самарин, А. Смирнов, Л. Тимофеев, В. Шишмарев и др.

Освещение деятельности ученого в связи с социально-историческими обстоятельствами и движением науки не отменяет проблему изучения его индивидуального своеобразия. Вот почему одной из главных задач в биографии исследовательского типа остается характеристика "творческой лаборатории" ученого.

Решение этой задачи эквивалентно созданию сюжета художественного произведения. Паньков в большей степени сконцентрировался на социальных механизмах "творческой лаборатории" Бахтина. Хотя индивидуально-психологическая сторона тоже не забыта. Автор книги прекрасно понимает, что перед биографом, для кого бы он ни писал, стоит задача отразить внутренний мир ученого и проникнуть в психологию его деятельности.

На страницах биографии Бахтин предстает не кабинетным ученым, а активным борцом в отстаивании своей "правды". "...На защите, - пишет Паньков, - пусть, подобно грибоедовскому Чацкому, Бахтин неловок и слегка забавен в своем стремлении вразумить безнадежных литературных староверов, но все равно - с каким достоинством и сдержанностью отвечает он на опаснейшие (в прямом смысле!) выпады "первого неофициального оппонента" М. П. Теряевой!" (с. 119). Выступление Бахтина на Пленуме ВАК отличалось не меньшим достоинством: "Он не только не проявил никакого испуга, но и говорил настолько убежденно и наступательно, что фактически превратился из "обвиняемого" в "судию" (да еще какого "грозного"!)" (с. 281).

Ценнейшим документом, свидетельствующем об эмоциональном состоянии Бахтина в один из наиболее трагических моментов его жизни, является публикуемое письмо к Залесскому конца 1930-х годов: "Мы узнаем о некоторой подавленности духа, вполне естественной и понятной в ситуации, когда физическая немощь достигает уже крайних пределов, перспектива более или менее благополучно уст-

стр. 350


роить свою судьбу отсутствует, а надежды на переезд в какую-либо из столиц практически растаяли. Единственным утешением и единственной надеждой в этих обстоятельствах остается работа - не в смысле должности или официального статуса (этого-то как раз и нет!), а в смысле действия мысли и поиска новых путей в науке. Бахтин работает над темой романа, стремится завершить "Рабле"" (с. 434). Из писем Бахтина к Кожинову мы также узнаем о философских увлечениях ученого: "С интересом прочитал статью Гайденко о Хайдеггере. Статья написана с пониманием дела, и автор, по-видимому, обладает настоящей философской одаренностью (качество - редкое у наших профессиональных философов). Самого Хайдеггера я, к сожалению, мало знаю. Из учеников Гуссерля (которого я ценю очень высоко и который оказал на меня определяющее влияние) мне ближе всего был Макс Шелер и его персонализм, Хайдеггер же как-то почти вовсе оставался вне поля моих философских симпатий, но по статье Гайденко я вижу, что кое в чем и он мне близок..." (с. 549). Письма Бахтина к Турбину носят более деловой характер. Тем не менее и в них содержатся любопытные сведения. Например, Бахтин сообщает: "...чистая серьезность лишена всяких творческих потенций. Даже простое сравнение или метафора предполагают какой-то минимум смеховой вольности. В атмосфере абсолютной серьезности (в пределе) невозможно никакое движение мысли (всякой мысли, а не только художественной)" (с. 651).

Поскольку труды выдающихся ученых несут в себе отпечаток стилевой индивидуальности, то одной из задач биографа может быть их лингвистическое исследование. А чтобы полнее показать духовное содержание личности ученого, необходимо глубокое изучение его эстетического мира, выявление художественных (не только научных!) пристрастий и наклонностей. К сожалению, этим вопросам биограф Бахтина не уделяет должного внимания. Зато он обращается к другой, хоть и сопутствующей, но не менее важной задаче, насущной для всех плоско-

стр. 351


стей исследования (предметно-логической, социально-исторической, личностно-психологической), - демифологизации. Паньков, например, развенчивает миф о том, что Бахтин "мало интересуется теми последствиями, что могут иметь его идеи, и, следовательно, их публикацией": "В 1920 - 1930-е гг. (и даже в начале 1940-х) он, несомненно, стремился напечатать свои работы и ради этого был готов к неизбежным компромиссам с цензурой. И письма, о которых идет речь, и тексты, сопровождаемые этими письмами, подтверждают этот факт. Только пережитые неудачи повергли Бахтина в разочарование и отчаяние, заставив его в 1950-е гг. утратить интерес к обнародованию своих идей" (с. 428).

Отвечая на многочисленные вопросы, биограф задает новые. А это, в свою очередь, так же, как и указание направлений возможных исследований в бахтинистике, дает книге Панькова полное право называться научной биографией, находящейся в русле той эпистемологической традиции, основной принцип которой сформулировал Ю. Лотман: "Литературоведение учится спрашивать - прежде оно спешило отвечать"6, - но фундамент заложил еще А. Веселовский: "Полезно выставить и новые "les pourquoi", потому что неизведанного много, и оно часто идет за решенное, понятное само собою, как будто все мы условились хотя бы относительно, например, того, что такое романтизм и классицизм, натурализм и реализм, что такое возрождение и т. п."7.

Еще одна задача, без решения которой не обойтись биографу, - изучение мотивации тех или иных поступков.


6 Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Структура стиха. Л.: Просвещение, 1972. С. 6.

7 Веселовский А. Н. Из введения в историческую поэтику. Вопросы и ответы // Веселовский А. Н. Избранное: Историческая поэтика. М.: РОССПЭН, 2006. С. 58.

стр. 352


По словам Г. Мошковой, "необходимо ответить на вопрос не только что и как происходило в жизни человека, но и почему это происходило"8. По мере сил Паньков пытается объяснить поступки как главного героя книги, так и окружавших его людей. Так, отказ Бахтина в середине 1960-х годов от каких-либо претензий на официальные регалии (его пытались представить к присвоению профессорского звания, а вскоре даже выдвинуть на соискание Ленинской премии) Паньков объясняет несколькими причинами: "Во-первых, Бахтин всегда измерял жизнь перспективами "большого времени", и, следовательно, успешная карьера, материальные блага не обладали в его глазах самоценным значением <...> Во-вторых, Бахтин прекрасно понимал, что среди людей, определявших судьбу подобных ходатайств, было немало явных и тайных недоброжелателей <...> И, наконец, в-третьих, не следует упускать из виду, что фактически Бахтина однажды уже лишили звания профессора (не присудив докторскую степень, которая была необходима для профессорства и без которой профессорами становились лишь немногие - в исключительных случаях). Новые хлопоты по этому поводу означали бы примирение с прошлой несправедливостью, а о ней Бахтин явно не забыл..." (с. 91 - 92). В то же время неизбежно возникающая проблема этической оценки того или иного поступка решается биографом предельно корректно, и он ни в кого не бросает камня.

Последнее, на чем следует кратко остановиться, - проблема источников, приобретающая значимость для разграничения достоверного и невероятного в биографии ученого. Если принять во внимание время возникновения источника (до или после смерти героя жизнеописа-


8 Мошкова Г. Ю. Научное исследование в контексте жизненного пути ученого // Философия науки. Вып. 9. Эволюция творческого мышления. М.: ИФ РАН, 2003. С. 259.

стр. 353


ния), характер (устный или письменный) и авторство (сам биограф, его герой или другое лицо), то мы увидим, что Паньков использует весь известный арсенал, в том числе собственные воспоминания об общении с некоторыми участниками описываемых событий (Кирпотиным и др.). Однако наибольшую ценность представляют публикуемые архивные материалы. "Я, - постулирует биограф, - если угодно, в духе Бахтина, тоже стараюсь затрагивать лишь более или менее "эксклюзивные" материалы и темы, а не компилировать то, что мне известно из вторых рук" (с. 4). Значительную часть материалов Паньков впервые опубликовал на страницах журнала "Вопросы литературы": "М. М. Бахтин: ранняя версия концепции карнавала (В память о давней научной дискуссии)" (1997, N 5), "М. М. Бахтин и теория романа" (2007, N 3), "Смысл и происхождение термина "готический реализм"" (2008, N 1). Они восстанавливают не только атмосферу научных поисков и дискуссий прошлых лет, но и возрождают имена людей, с которыми Бахтин находился в постоянном диалоге и от которых получал помощь. В этих реалиях - одно из достоинств публикаций, составивших биографию ученого нового типа.

стр. 354

 

.
 Поиск в Интернете
ПОИСК
 МЕСЯЧНЫЙ РЕЙТИНГ
1.Эксклюзив: Глобальная эк(12-01-15)
2.Сравнительный оборот. <С(11-03-17)
3.Уважаемые коллеги, дорог(19-05-08)
4.Когнитивная наука в XXI ве(14-06-16)
5.лексикография2(15-11-24)
6.Фазовые глаголы <семант(11-04-13)
7.Слово о семантике компли(11-05-18)
8.КНДР завоевала право на (12-01-10)
9.В Казахстане могут созда(13-12-03)
10.АВТОРСКИЕ ЖАНРОВЫЕ НОМИ(11-02-25)
 ЛИТЕРАТУРА
1.МЕМОРИАЛЬНЫЙ ДОМ-МУЗЕЙ А(11-02-25)
2.ДРЕВНЕГРЕЧЕСКАЯ ХУДОЖЕС(11-04-25)
3.АВТОРСКИЕ ЖАНРОВЫЕ НОМИ(11-02-25)
4.ЧЕЛОВЕК БУНТУЮЩИЙ, ИЛИ М(11-02-25)
5.ПЕРЕЧИТЫВАЯ ГРИГОРА НАР(11-04-25)
6.ПЛОД ЗАНИМАТЕЛЬНОЙ НАУК(11-02-25)
7.Вопросы филологии(11-02-25)
8.ОДИН ИЗ ПЕРЛОВ ВОЛОШИНСК(11-02-25)
9.ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ НАУМА (11-02-25)
10.ХЛЕСТКО И ОСТРОУМНО (ВМЕ(11-02-25)
авторское право: Научно-исследовательский центр русской филологии и культуры Хэйлунцзянского университета
адрес:Китай, г. Харбин, ул. Сюйфулу 74 почтовый индекс:150080
телефон:+86-0451-86609649